Евгений Иванович Замятин родился 2 фервраля 1884 года. Родился в краю, где “Русью пахнет” — среди тамбовских полей, в славной шулерами, цыганами, конскими ярмарками и крепчайшим русским языком Лебедяни, той самой, о которой писали Толстой и Тургенев. Гимназию он окончил в Воронеже. Частые встречи с русской провинцией продолжались и у взрослого Замятина. Но с тех пор, как в 1902 году будущий писатель стал студентом Петербургского политехнического института, Замятин — столичный житель, глубоко погруженный в культурную атмосферу времени.
Печать новейшей изощренной художественной культуры ложится уже на его ранние произведения. Много позже близко знавший его Константин Федин сказал, имея в виду это качество, об “европеизме” замятинского творчества как важной стороне его сущности. И однако на протяжении всего писательства этого “европейца”-художника больше всего влекла к себе захолустная Россия, городская и деревенская. Впитанная с материнским молоком, она осталась с ним на всю жизнь. Отсюда обильно черпал он для своих сочинений, благодарно приникал к этому роднику. Но уже в начале пути возникло и другое, гнетущее видение — замутненного родника, искаженного национального бытия. Впечатления от родины складывались в резко противоречивый образ. Непримиримое отношение к духовно-общественному состоянию России питали революционные настроения Замятина-студента. В “Автобиографии” 1929 года он рассказал о всплесках своей гражданской страсти в бурные 1905— 1906 годы. И о тяготении к самому радикальному, большевистскому образу мысли и действия.
С окончанием революции совпало вступление Замятина в самостоятельную творческую жизнь. Выпускник института, инженер-кораблестроитель, он пробует силы в литературе начиная с 1908 года, позднее весьма иронически оценив эти первые пробы. Истинным началом его пути стала повесть “Уездное”, появившаяся в 1913 году. Она ознаменовала приход в русскую литературу большого мастера.
Но неизменной была его общественно-критическая непримиримость. Вместе с тем изменялось, существенно осложнялось другое — отношение к историческим надеждам, вызванным прошедшей революцией. В этом смысле молодой литератор был не одинок.
Замятинский мир чаще всего напряженно-драматичен. Писатель — во власти мыслей о том в национальной жизни, что попрано, извращено, мыслей, которые внушала ему память о поражении первой русской революции.
Об этом автобиографический рассказ “Три дня”. Он далеко не из самых лучших у Замятина, однако характерен и многое объясняет. Писатель вспоминал о трех днях, прожитых в бытность студентом-практикантом рядом с “Потемкиным” — легендарным броненосцем, поднявшим знамя восстания на морском рейде у Одессы в июне 1905 года. События тех дней описаны, судя по всему, с дневниковой точностью. Но на них ложится и горький отсвет позднейших раздумий. Несостоявшееся обновление (ждали “самого неожиданного, самого удивительного”) — лейтмотив рассказа. В центре его — разгул мятущейся толпы, сначала восторженно приветствовавшей восставших, а затем отдающейся разрушительным инстинкта затем отдающейся разрушительным инстинктам. Засилье мещанско-анархической стихии, российской “азиатчины”, губительной для живой жизни в стране, и становится одной из главных тем писателя.
Она ярко предстала уже в замятинском первенце, известной повести “Уездное”. Тут и давно знакомое, и новое. Разве не узнаем мы сразу эту русскую глухомань с ее “домовитым,., богомольным, степенным” народом, которому “с полной утробой сладко спится после обеда”, у которого “калитки на засовах железных”, который живет “вроде как во граде Китеже на дне озера... ничегошеньки у нас не слыхать, над головой вода мутная да сонная”? В повести Замятина есть и другое: приходят иные времена и кончается старинное житье. Исторический поток медленно просачивается и сюда.

Но когда он пошел в рост, стал служить властям по части судебных лжесвидетельств (в том числе и политических), готовый к новым расправам, надел уряд-ницкий китель, тогда повеяло жутковатым и зловещим от этой дремучей силы. Какую-то пугающую, уродливую монументальность приобрела она: “Будто и не человек шел, а старая воскресшая курганная баба, нелепая русская каменная баба”. Древняя каменная баба, воскресшая в уряднике! Этой многозначительной метафорой завершается “Уездное”. Она намекает на масштабы обобщения, заключенного и в главном образе, и во всем небольшом произведении. Здесь сходятся глубокое прошлое и настоящее. В слепой стихийной жестокости карателя революции, кем, наверное, станет Барыба (“Й-я им... У нас теперь смеяться с-строго не д-дозволяется...”), угадываются и дурные черты национального наследия.
Замятину была дана в избытке беспощадная зоркость художественного глаза по отношению к настоящему. Так написаны и другие его вещи о русской провинции. Среди них маленькая повесть “Алатырь” — превосходное сочинение, привлекающее отточенной цельностью художественной манеры. От начала и до конца оно выдержано в фарсовом ключе. Но по существу это трагифарс.
В какой-то музей восковых фигур, кажется сначала, попадаем мы с вами. Собрание нелепиц и аномалий являют изображенные здесь люди. Однако в них не одни курьезы, но и загубленные душевные возможности.
Еще одна повесть, “На куличках”, написана, казалось бы, о другом — о военной среде. Бог знает как далеко, на Дальний Восток, “к черту на кулички”, переносится на сей раз действие повести.

Вслед за знаменитой купринской повестью “Поединок” сочинение Замятина живописует устрашающий тупик русского офицерского быта.
Перед революцией Замятин вынужден был уехать в Англию, где работал на судостроительных верфях с марта 1916 года до сентября 1917 года. Он был крупным инженером-кораблестроителем. Построенные им ледоколы “Ленин” и “Красин” пробивались к полюсу.
Он верил в будущее России и боролся за него. Он писал о застрявшем в сегодня прошлом и боролся с ним, мечтая о будущей жизни.
Из Англии Замятин привел ледоколы и повесть “Островитяне”. Она одна из лучших в его творчестве. Повесть посвящена Англии. Замятин увидел Англию новую, незнакомую. Это была Англия первой мировой войны, но портрет Замятина — обобщенный.