Роман “Мать” написал величайший писатель, которого знают не только в нашей стране, но и за рубежом, Алексей Максимович Горький. Он был мастером своего дела. Роман не потерял свого значения и в наше время. Он раскрывает роль революционной интеллигенции в пробуждении рабочего класса и крестьянства.
Главная героиня романа — Власова Пелагея Ни-ловна. Писатель показал путь, который прошла мать от забитой женщины до революционерки. А. М. Горький показывает мать с двух сторон: как мать и революционерку. Была “Пелагея высокая, немного сутулая, ее тело, разбитое долгой работой и побоями мужа, двигалось бесшумно и как-то боком, точно она всегда боялась задеть что-то. Широкое овальное лицо, изрезанное морщинами и одутловатое, освещалось темными глазами, тревожно-грустными, как у большинства женщин в слободке. Над правой бровью был глубокий шрам, он немного поднимал бровь кверху, казалось, что и правое ухо у нее выше левого, это придавало ее лицу такое выражение, как будто она всегда пугливо прислушивалась. В густых, темных волосах блестели седые пряди. Вся она была мягкая, печальная, покорная...” Муж не считал ее человеком, часто называл ее “сволочью”. При его жизни Пелагея Ниловна была незаметна в доме и молчалива, и всегда жила в тревожном ожидании побоев. После смерти мужа жизнь матери потекла более спокойно. Сын бросил плохие привычки, постепенно отошел от старых друзей. В поведении его появилось много мелочей, обращавших на себя внимание. Стал он позже приходить домой, приносил с собой какие-то книж ки, долго читал их в своей комнате, а прочитав, куда-то прятал. По воскресеньям рано уходил из дому и очень поздно приходил. Естественно, что это стало тревожить сердце матери. “Тревога эта все более остро щекотала сердце предчувствием чего-то необычного. Порой у матери являлось недовольство сыном, она думала: “Все люди — как люди, а он — как монах. Уж очень строг, не по годам это ...”
Иногда она думала: “Может, он девицу себе завел какую-нибудь?” Но возня с девицами требует денег, а он отдавал ей свой заработок почти весь. Так прошло два года “странной”, молчаливой жизни, полной смутных дум и опасений, все возраставших.
В одном из разговоров с сыном мать узнала, что он читает запрещенные книги. Она сердцем поняла, что “сын ее обрек себя навсегда чему-то тайному и страшному. Все в жизни казалось ей неизбежным, она привыкла подчиняться не думая и теперь только заплакала, не находя слов в сердце, сжатом горем и тоской.
— Не плачь, — сказал Павел ласково и тихо. — Какие радости ты знала? — спрашивал он. — Чем ты можешь помянуть прошлое?
Она слушала и печально качала головой, чувствуя что-то новое, неведомое ей, скорбное и радостное, — оно мягко ласкало ее наболевшее сердце. Такие речи о себе, о своей жизни она слышала впервые, и они будили в ней давно уснувшее, неясные думы, тихо раздували угасшие чувства смутного недовольства жизнью, — думы и чувства дальней молодости”. Она говорила о жизни с подругами, говорила подолгу, обо всем,но все — и она сама — только жаловались, никто не объяснял, почему жизнь так тяжела и трудно все — и она сама — только жаловались, никто не объяснял, почему жизнь так тяжела и трудна. А вот теперь перед нею сидит сын, и то, что говорят его глаза, лицо, слова, — все это заде вает за сердце, наполняет его чувством гордости за сына, который верно понял жизнь своей матери, говорит ей о ее страданиях, который так хорошо видит горе жизни, но она не могла забыть о его молодости и о том, что он говорит не так, как все, что он один решил вступить в спор с этой привычной для всех — и для нее — жизнью. Ей хотелось сказать ему: “Милый, что ты можешь сделать?”
В один из дней Павел сказал матери, что к нему придут гости. Мать поняла, что это будут революционеры. Она боялась этой встречи. Но после прихода гостей она увидела, что это такие же молодые ребята, как и ее Павел. Сердце ее немного успокоилось. Очень часто приходили к Павлу его друзья. Понемногу и сама Ни-ловна втягивается в революционную борьбу. “Правду вашу я тоже поняла, — говорит мать, — пока будут богатые — ничего не добьется народ: ни правды, ни радости — ничего! Вот живу я среди вас, иной раз ночью вспомнишь прежнее, силу мою, ногами затоптанную, молодое сердце мое забитое — жалко мне себя, горько! Но все-таки лучше мне стало жить. Все больше я сама себя вижу...” Мать видела, что к сыну приходят и пожилые люди, советуются с ним. И она очень гордилась этим. После выступления на заводе по поводу “болотной копейки” в доме Власовых произошел обыск, и сына забрали в тюрьму. В груди ее черным клубком свивались ожесточение и злоба на людей, которые отнимают у матери сына за то, что сын ищет правду. И когда она легла спать, ей думалось, что никогда жизнь ее не была такой одинокой, голой. За последние годы она привыкла жить в постоянном ожидании чего-то важного, доброго. “Вокруг нее шумно и бодро вертелась молодежь, и всегда перед нею стояло серьезное лицо сына, творца этой тревожной, но хорошей жизни. А вот его нет — и ничего нет. На следую щий день революционеры объяснили матери, что если сейчас, после ареста Павла и его товарищей, на фабрике не будет листовок, то жандармы уцепятся за это грустное явление и обратят его против Павла с товарищами. Мать поняла, в чем дело. Уверенность в том, что она может помочь сыну, распрямила душу Власовой. Прижав руки к груди, она торопливо уверяла, что сделает все хорошо, незаметно, и в заключение, торжествуя, воскликнула:
— Они увидят — Павла нет, а рука его даже из острога достигает, — они увидят!”
Мать впервые занялась таким серьезным, столь важным для нее делом. Листовки снова появились на заводе. Через несколько дней мать снова пронесла листовки на завод. “К ней первым подошел старик Сизов, оглянувшись, негромко спросил.
— Слышала мать?
— Что?
— Бумажки-то! Опять появились! Прямо — как на хлеб соли насыпали везде. Вот тебе и арест и обыски! Мазина, племянника моего, в тюрьму взяли, — ну, и что же? Взяли сына твоего, — ведь вот, теперь видно, что это не они!”
После этого дня мать была очень довольна своей работой. Мать часто ходила просить свидания с Павлом.