Молиться надо о духовном: чтоб Господь
с нашего сердца накипь злую снимал.
А.И. Солженицын. “Один день Ивана Денисовича”

Давно известно, что русская литература — это литература вопросов. Множество проблем названо отечественными писателями: “Кто виноват?”, “С чего начать?”, “Что делать?”. Мучительно пытаясь понять “Кто мы?” и “Что с нами происходит?”, художники слова старались своими творениями ответить на вопросы общества. Солженицын больше чем какой-либо другой русский писатель отвечает на вопрос “Кто — мы нынешние?” через вопрос “Что с нами происходит?”. “Не результат важен... А дух! не что сделано — а как. Не что достигнуто — а какой ценой”, — не устает повторять он, выявляя ложные нравственные основы общества.
Яркой чертой отечественной словесности является изображение жизни человеческой в страдании. Ведь так складывалась русская история, что выражение “смотреть в глаза правде” мы понимаем как “смотреть в глаза страданию”. Крепостничество, революция и гражданская война, коллективизация, террор тридцатых годов и Отечественная война, годы культа и застоя — все это не просто жизненные эпизоды, а сама жизнь.
Через страдания человека мы постигаем страдания народа — страдания человечества. Поэтому роль настоящего писателя, живущего общей судьбой со своей страной, — роль страдательная.
Обязательно в русской литературе появляется писатель, который, пересилив свою собственную страдальческую судьбу, решался говорить о людском несчастье не от своего, а от народного имени.
Одним из таких творцов стал А. И. Солженицын. Не случайно, размышляя о роли художника слова, он выделяет в соответствии с литературными традициями XIX века два типа писателей. Один “мнит себя творцом независимого духовного мира и взваливает на свои плечи акт творения этого мира”. Другой знает над собой силу высшую: не “им этот мир создан... художнику дано лишь острее других ощутить гармонию мира, красоту и безобразие человеческого вклада в него — и остро передать это людям”.
Искусство и, в частности, литература обладают возможностью рассказать людям о них самих, раскрыть тайники души, понять человека и помочь ему не погубить лучшее, что скрыто в нем. Это основные принципы гуманизма, на которых строится творчество писателя.
Первым, “дебютным” выступлением в печати стала повесть об одном счастливом дне зк Щ-854 “Один день Ивана Денисовича”. Это был тот редкий в литературе случай, когда выход в свет художественного произведения в короткий срок стал событием общественно-политическим. Замысел автора был строг и прост, почти аскетичен — рассказать час за часом об одном дне одного заключенного, от подъема и до отбоя. И это была тем большая смелость, что трудно было себе представить, как можно остаться простым, спокойным, естественным, почти обыденным в такой жестокой и трагической теме. Самое же парадоксальное и смелое, что автор выбирает из длинной череды дней, проведенных Иваном Денисовичем за колючей проволокой, день не просто рядовой,но даже удачно даже удачный для Шухова, “почти счастливый”. К чему это? Не хочет же он в самом деле уверить нас, что и в лагере “жить можно”? Но ведь и о мере несчастья человека можно дать понятие, рассказав о том, что кажется ему счастьем. Все, к чему давно притерпелись глаза Ивана Денисовича, что вошло в его быт и стало казаться обычным, по существу своему страшно и бесчеловечно. И когда мы читаем в конце повести, что Шухов засыпал “вполне удоволенный”, потому что на дню у него выдалось много удач: в карцер не посадили, на Соцгородок бригаду не выгнали, в обед он “закосил” лишнюю кашу и т.д., — это приносит нам не чувство облегчения, но чувство щемящей, мучительной боли.
О прошлом Ивана Денисовича знаем мы мало. Жил Шухов в маленькой деревне. Началась война — на войну пошел и воевал честно; потом армию окружили, многие попали в плен, но Шухов из плена бежал, его обвинили в измене: мол, задание немецкой разведки выполнял. “Какое ж задание — ни Шухов сам не мог придумать, ни следователь. Так и оставили просто задание”. Умирать ни за что ни про что было глупо, бессмысленно, противоестественно. Шухов выбрал жизнь — хоть лагерную, скудную, мучительную, но жизнь, и тут задачей его стало не просто выжить как-нибудь, любой ценой выжить, но вынести это испытание судьбы так, чтобы за себя не было совестно, чтобы сохранить уважение к себе.
У Ивана Денисовича руки рабочего человека, а глаз мастера, повадка мастера. Чтобы лучше понять Шухова, надо помнить, что он не так прост, чтобы ко всякому труду, какой он ни будь, относиться без разбора. Работа, рассуждает Иван Денисович, “она как палка, конца в ней два: для людей делаешь — качество дай, для дурака делаешь — дай показуху”. Та работа, что зазря или по пустому принуждению, не по душе Шухову.
Вот тут и проявляется интересный парадокс, связь с общей идеей повести. Когда на картину труда принудительного как бы наплывает картина труда свободного, труда по внутреннему побуждению, это заставляет глубже и острее понять, чего стоят такие люди, как наш Иван Денисович и какая преступная нелепость держать их вдали от родного дома, под охраной автоматчиков, за колючей проволокой.
Кроме труда, другая внутренняя опора Ивана Денисовича, помогающая ему жить и “утверждаться”, — это его отношения с людьми: соседями по вагонке, товарищами по бригаде. Едва ли не на каждой странице мы убеждаемся, что годы каторги не заставили Шухова озлобиться, ожесточиться. Но в нем сохранились вопреки всему доброта, отзывчивость, сердечное, благожелательное отношение к людям, за которое ему в бригаде платят тем же.
После Шухова бригада — второй главный герой повести Солженицына. Бригада — как нечто пестрое, шумное, разнородное, но в то же время и как одна большая семья (“Как семья большая. Она и есть семья, бригада”). Эти люди могут казаться со стороны жестокими, грубыми, но они никогда не откажут в поддержке. Поэтому неуместно рассуждать о “трагедии одиночества” Ивана Денисовича. Речь в повести идет о другой трагедии — трагедии честных людей, ставших жертвами произвола и насилия.