Книги могут нравиться или не нравиться. Но есть среди них такие, которые не попадают ни в одну из этих категорий, но представляют собой нечто большее, которые врезаются в память, становятся событием в жизни человека. Таким событием для меня стала книга Константина Воробьева “Убиты под Москвой”. Я словно услышала тот голос:
...Нам свои боевые
Не носить ордена.
Вам — все это, живые,
Нам — отрада одна:
Что недаром боролись
Мы за Родину-мать.
Пусть не слышен наш голос, —
Вы должны его знать.
Эти строки взяты автором в качестве эпиграфа из стихотворения Твардовского “Я убит подо Ржевом”, которое и названием, и настроением, и мыслями перекликается с повестью Константина Воробьева.
Ее автор сам прошел через войну — об этом узнаешь и без чтения биографии. Так писать невозможно с чужих слов или из воображения — так писать мог только очевидец, участник. Повесть “Убиты под Москвой”, впрочем, как и все творчество Константина Воробьева, очень эмоциональна. Эта книга особенна еще тем, что в ней сочетаются, с одной стороны, реалистичность, а с другой — глубокое осмысление событий и тонкий психологический анализ поступков героев с высоты прожитых лет.
“Убиты под Москвой” — по форме короткая повесть, однако по содержанию она включает в себя целую эпоху. Такое ощущение появляется потому, что война, врываясь в челове- ческую жизнь, влияет на нее, как ничто другое, радикально меняет ее. Если в мирной жизни душа развивается, эволюционирует, то на войне в ней происходит ломка: ломаются прежние нравственные ценности, прежний взгляд на вещи. Если в литературе мирного времени символом духовных исканий становится дорога, путь, то у Константина Воробьева — беспорядочное, безысходное метание под обстрелом с воздуха.
Проблемы, встающие перед человеком на войне, почти те же, что и в мирное время, однако они поставлены настолько остро, требовательно, что от них ни скрыться, ни убежать. Эти извечные проблемы героизма, гуманизма, долга решает для себя курсант Алексей Ястребов. Автор говорит словами Рюмина: “Судьба каждого курсанта... вдруг предстала средоточием всего, чем может окончиться война для Родины — смертью или победой”. В судьбе одного курсанта словно сконцентрировалась судьба всей России.
Актом огромного гуманизма и гражданского мужества стало само слово в защиту тех, кто струсил, спасовал, проявил слабость в тяжелую минуту, “придавленный к земле отвратительным воем приближающихся бомб”, вжавшийся в нее под минометным обстрелом. Они, курсанты, не думали о спасении так холодно и расчетливо, как генерал-майор, снявший знаки различия и бежавший с передовой. У них не было времени думать о долге (“Он подумал о Рюмине, но тут же забыл о . нем... Мысли, образы и желания с особенной ясностью возникали и проявлялись в те мгновения, которыми разделялись взрывы...”), поскольку “тело берегло в себе лишь страх”. Тот, кто переборол в себе чувство страха, безусловно, герой. Но в остальных, менее сильных духом, автор учит видеть не трусов, - а прежде всего люде сильных духом, автор учит видеть не трусов, - а прежде всего людей. Обыкновенных. Таких же, как те, что не почувствовали еще в жизни настоящего страха, не увидели смерть вблизи, но берутся судить свысока, не имея на то морального права! На протяжении всей повести я задавала себе вопрос: “А как бы я поступила на месте героев Воробьева?” И, честно ответив на него, понимала, что не все в жизни можно разделить на черное и белое, трусость или героизм.
К тому же, говорит автор, погибать страшно и противоестественно, но погибать напрасно, бесполезной жертвой, противно самой природе человеческой, тому, что отличает человека от зверя. Протест против этого звучит в потрясающей сцене, когда курсанты в отчаянии и бессилии стреляют в горизонт.
Автор прощает своим героям страх за собственную жизнь еще потому, что жизнь человеческая была ценна для них вообще, и своя, и чужая. Преодоление любви к человеку, заложенной в них заповедью “не убий”, стало для них даже мучительнее, чем борьба с трусостью. Война отбрасывает высшие нравственные ценности, лучшие человеческие качества: добро-
362
ту, гуманность, способность к сопереживанию — и превращает их в источник слабости. Ведь надо совершить единственный выбор: мы или они. Поэтому очень трудно, мучительно происходит перестройка сознания, вырабатывается ненависть к врагу. Константин Воробьев, будучи писателем-философом, гуманистом, под жертвами войны понимает не только убитых и пострадавших физически, но и духовно, тех, кто пересилил в себе ради высшей цели — справедливости — чувства добра и милосердия. В этих жертвах — тоже ужас войны.
Сначала у Алексея “сердце упрямилось” думать о фашистах “иначе как о людях”. Сердцем он еще чувствовал, что убийство — преступление. Первый немец, убитый им во время ночной атаки, для него все еще такой же человек. Потом он пытался и не смог взглянуть ему в лицо, боясь, что оно будет лицом человека, а не врага. Воробьев не осуждает своего героя и не оправдывает его. Писатель не призывает к ненависти или мести — он лишь с огромной, бесконечной болью говорит, что сама жизнь учит этому: “Со стороны учиться мести невозможно. Это чувство само растет из сердца, как первая любовь к не знавшим ее...” Гибель роты, самоубийство Рюмина, смерть под гусеницами немецких танков уцелевших после налета курсантов — все это завершило переоценку ценностей в сознании главного героя. В нем зарождается ненависть, освященная воспоминаниями детства. Да, он приобрел способность ненавидеть, ибо “так было легче идти”, так было легче воевать. Но он при этом многое, очень многое потерял. То, как он “вяло, всхлипывающе” повторял ничего не значащие слова: “Стерва... Худая...” — было внешним выражением этой ужасной потери...
Чувство долга и ответственности есть у Алексея Ястребова и капитана Рюмина. Это чувство диктует им быть спокойными, уверенными в себе, чтобы курсанты “испытывали облегчающее чувство безотчетной надежды”, требовать прежде с себя, а затем уже с остальных.“Нет, сначала я сам, надо все сперва самому.