Добро и зло... Понятия вечные и неразделимые. Пока жив человек, они будут бороться друг с другом. Не всегда носителями добра и зла бывают разные люди, особой трагичности достигает эта борьба, когда она происходит в душе одного человека.
Роман М. А. Булгакова “Мастер и Маргарита” посвящен борьбе добра и зла. Автор в одной книге описывает события двадцатых годов нашего века и библейских времен. Действия, происходящие в разное время, объединены одной идеей — поисками истины и борьбой за нее.
Перенесемся в далекий Ершалайм, во дворец прокуратора Иудеи Понтия Пилата. “В белом плаще с кровавым подбоем” появляется он пред человеком лет двадцати семи, у которого “руки связаны за спиной, под левым глазом синяк, в углу рта — ссадина с запекшейся кровью”. Человек этот — зовут его Иешуа — обвиняется в подстрекательстве к разрушению ершалаимского храма. Арестант хотел было оправдаться; “Добрый человек! Поверь мне...” Но его “научили” соблюдать этикет: “Крысобой вынул бич и.., ударил арестованного по плечам... связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, захлебнулся воздухом, краска сбежала с его лица, и глаза обессмыслились...”
Трудно не согласиться с тем определением, какое дал себе прокуратор: “свирепое чудовище”. Понтий Пилат живет по своим законам: он знает, что мир разделен на властвующих и подчиняющихся им, что формула “раб подчиняется господину” незыблема. И вдруг появляется человек, который думает иначе: “... рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины”. Более того, этот “бродяга” смеет предлагать: “Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека”. Он не боится возражать прокуратору и делает это столь искусно, что Понтий Пилат приходит на некоторое время в замешательство. У Иешуа своя жизненная философия: “... злых людей нет на свете, есть люди несчастливые”.
В невиновности арестанта прокуратор убедился сразу. Конечно, он чудаковат и наивен, его речи несколько крамольны, зато “бродяга” обладает чудесным свойством снимать головную боль, которая так мучает прокуратора! И у Понтия Пилата уже сложился план действия: он объявит Иешуа сумасшедшим и вышлет на остров в Средиземное море, туда, где находится его резиденция. Но это оказалось невозможным. Иуда из Кариафа представил такие сведения о “безумце”, что наместник кесаря не имел права не казнить его.
Прокуратор хотел и даже попытался спасти новоявленного “пророка”, но тот решительно не хотел отказываться от своей “истины”: “В числе прочего я говорил, что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть”. Всесильный прокуратор во власти страха теряет остатки гордого достоинства: “Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю!” Обнаруживается постыдное малодушие умного и почти всесильного правителя: из-за боязни доноса, боязни погубить собственную карьеру Пилат идет против своих убеждений, голоса человечности и сов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю!” Обнаруживается постыдное малодушие умного и почти всесильного правителя: из-за боязни доноса, боязни погубить собственную карьеру Пилат идет против своих убеждений, голоса человечности и совести. И Понтий Пилат кричит так, чтобы слышали все: “Преступник! Преступник! Преступник!”
Иешуа казнен. Почему же мучается прокуратор? Почему ему снится сон, будто он не послал на казнь бродячего философа и целителя, будто они идут вместе по лунной дорожке и мирно беседуют, и он, “жестокий прокуратор Иудеи, от радости плакал и смеялся во сне”? Могущество Понтия Пилата оказалось мнимым. Он трус, верный пес кесаря. Совесть мучает его. Ему никогда не будет покоя — он понимает, что прав Иешуа. У Иешуа остался ученик и последователь — Левий Матвей. Он продолжит дело своего Учителя. В евангельской легенде заложены вечные истины, которые, будучи забытыми, непременно напомнят о себе.
Большое количество как явных, так и почти невидимых параллелей связывают изображение Ершалаима двадцатых годов I века и Москвы двадцатых годов XX века. Герои и времена как будто разные, а суть одна. Вражда, недоверие к инакомыслящим, зависть царствуют в мире, который окружает Мастера. Не случайно там появляется Воланд. Воланд — это художественно переосмысленный автором образ Сатаны. Сатана и его помощники обнажают сущность явлений, высвечивают, усиливают, выставляют на всеобщее обо зрение всякое зло. Фокусы в варьете, проделки с подписывающим бумаги пустым костюмом, таинственное превращение советских денег в доллары и прочая чертовщина — это обнажение скрытых пороков человека. Становится понятным смысл фокусов в варьете. Здесь происходит испытание москвичей на алчность и милосердие. В конце представления Воланд приходит к выводу: “Ну что же... они — люди как люди. Любят деньги, из чего бы те ни были сделаны — из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну легкомысленны... ну, что ж... и милосердие иногда стучится в их сердца... обыкновенные люди... в общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их...”
Вечное стремление людей к добру неодолимо. Прошло двадцать веков, а олицетворение добра и любви — Иисус Христос — живо в душах людей. Мастер создает роман о Христе и Пилате. Христос для него — это мыслящая и страдающая личность, утверждающая достоинство бескорыстного служения людям, несущая непреходящие ценности в мир.
Очень интересна история Мастера и Маргариты. Мастером движет жажда познания. Он пытается проникнуть в глубину веков, чтобы разобраться в вечном. Как и Фаусту, познание ему дает Сатана. Явно просматривается параллель между Мастером и Иешуа. Не зря слово “Мастер” пишется с большой буквы, а судьба этого человека трагична, как и у Иешуа. Мастер — это собирательный образ того, кто стремится познать вечные законы нравственности.
Маргарита в романе является носительницей огромной, поэтической и вдохновенной любви, которую автор назвал “вечной”. И чем более непривлекательным, “скучным, кривым” предстаетперед нами переулок, где эта любовь возникает, тем более необычным оказывается это чувство, вспыхнувшее “молнией”.