Константин Батюшков прожил по меркам века ушедшего жизнь долгую, но имел несчастливую и драматическую судьбу. Тридцати трех лет от роду болезнь его души приняла необратимый характер, и, неизлечимо больной, он провел вторую половину своей жизни, отгородившись от мира черным занавесом безумия. В 1830 году его навестит младший его товарищ Александр Пушкин. Батюшков его не узнает. В том же году Пушкин напишет: “Не дай мне Бог сойти с ума...”
Часто в своих стихах Батюшков зовет себя “певцом любви”. Это обман, а скорее, заблуждение относительно самого себя. Поэт изображает нам все, что угодно: тени друзей, судьбы мира, извлекает из античной мифологии образы богов и героев, мыслит о судьбе, свободе, силе, рисует величественные пейзажи, но интимные переживания, чувства, сопутствующие им, — редкие гости на страницах его книг. А если и появляются, то Батюшков так искусно драпирует их в мифологические одежды, так изысканно и туманно передает их, что трудно разглядеть истинные переживания его лирического героя. А чего же еще ждать от этого странного человека, героя Отечественной войны, пережившего отчаяние в сожженной Москве и триумф победы в Париже. Он и Пушкину, тогда еще лицеисту, советовал не увлекаться “безделками”, а тратить время на темы важные, героические.
Итак, Константин Батюшков, человек внешности совершенно не геройской, а скорее заурядной, в своей поэзии пытается мыслить категориями возвышенного, что позволяет, по его мнению, наиболее адекватно изобразить порядок вещей и событий в мире. Вот, например, отрывок из стихотворения “Воспоминание”:
И в зеркальных водах являл весь стан и рощи,
Едва дымился огнь в часы туманной нощи
Близ кущи ратника, который сном почил.
О, Гейльсбергские поля! О холмы возвышенны!
Где столько раз в ночи, луною освещенный,
Я, в думу погружен, о родине мечтал.
В приведенном отрывке есть все, что необходимо для такого рода произведений: и напыщенные переносы ударений, превращающие строфы в подобия ребусов, и искажения слов, и державинская медь окончаний и рифм, и неоправданно длинные речевые периоды — словом, все то, что отвечало эстетике жанра. И вместе с тем внутренняя музыка стихов, их неповторимый звук, какая-то неземная, католическая торжественная их поступь не оставляют возможности усомниться в том, что Батюшков — поэт истинный и высокий. И конечно, ему дано знание своей судьбы. Еще в двадцатилетнем возрасте он написал:
Как ландыш под серпом убийственным жнеца
Склоняет голову и вянет,
Так я в болезни ждал безвременно конца
И думал: Парки час настанет.
Возвышенное и героическое в их обыденном понимании представляют собой личное мужество поэта, который осознал трагическое содержание жизни. Свои чувства и переживания он выражал в доступном ему языке и образах. Его гений не развился до пушкинского. Не изобретая в поэзии ничего нового, пользуясь исключительно подручными средствами — из того материала, который позволял сочинять лишь баллады и оды, он выстраивает изящные и психологически тонкие сюжеты, которые и сейчас обладают каким-то очень актуаль лишь баллады и оды, он выстраивает изящные и психологически тонкие сюжеты, которые и сейчас обладают каким-то очень актуальным, современным звучанием.
Я чувствую: мой дар в поэзии угас,
И Муза пламенник небесный потушила;
Печальна опытность открыла
Пустыню новую для глаз,
Туда меня влечет осиротелый Гений,
В поля бесплодные, в непроходимы сени,
Где счастья нет следов,
Ни тайных радостей неизъяснимых снов.
Многое соединилось в судьбе Батюшкова: и личная драма, и личная неустроенность человека необеспеченного, для службы не созданного, беспокойного. Занятие поэзией ни славы, ни денег не сулило. Но как поэт Батюшков не сфальшивил ни в одном стихотворении. Возвышенная его Муза не приемлет покоя: она будто увита терниями. Какими бы литературными штампами и приемами ни маскировал это поэт — острые шипы выпирают и терзают его душу.
...Исполненный всегда единственно тобой,
С какою радостью ступил на брег отчизны!
“Здесь будет, — я сказал, — душе моей покой,
Конец трудам, конец и страннической жизни”.
Все сбылось.
...Рисунок середины прошлого века: спиной к зрителю у открытого окна невысокий, коротко остриженный человек в долгополом сюртуке и ермолке — все неподвижно и скованно, как будто время остановилось. Это — Константин Батюшков.