Вокруг талантливые трусы И обнаглевшая бездаръ!.. И только вы, Валерий Брюсов, Как некий равный государь... И. Северянин Мне кажется, что поэзия Валерия Брюсова стоит как-то особняком от основного потока "серебряного века". И сам он, как личность, резко отличается от современных ему поэтов. Он весь городской, кубообразный, жесткий, с хитринкой и очень волевой человек. Этот облик возник у меня после прочтения мемуаров о нем и различных литературоведческих статей, где его имя так или иначе фигурировало. Его не любили, как О. Мандельштама, Вяч. Иванова, И. Северянина или Е. Бальмонта. В нем, видимо, не было определенного личного обаяния. Как, впрочем, нет обаяния в городском пейзаже. Я уверена, что на любой, пусть даже самый красивый город никто не взглянет с таким умилением, как на сельский пейзаж. Следует отметить, что такое направление его творчества было подготовлено семейными традициями. Воспитывали Брюсова, как он вспоминал, "в принципах материализма и атеизма". Особо почитавшимися в семье литераторами были Н. А. Некрасов и Д. И. Писарев. С детства Брюсову прививались интерес к естественным наукам, независимость суждений, вера в великое предназначение человека-творца. "От сказок, от всякой "чертовщины" меня усердно оберегали, — вспоминал Брюсов, — зато об идеях Дарвина и о принципах материализма я узнал раньше, чем научился умножению. Нечего говорить, что о религии в нашем доме и помину не было... после детских книжек настал черед биографий великих людей... Эти биографии произвели на меня сильнейшее впечатление: я начал мечтать, что сам непременно сделаюсь "великим..." Такие начала воспитания сказались на всем дальнейшем жизненном и творческом пути Брюсова. Основой поэтической практики и теоретических взглядов молодого Брюсова на искусство стали индивидуализм и субъективизм. В тот период он считал, что в поэзии и искус-стве на первом месте сама личность художника, а все осталь-ное — только форма. Другой темой Брюсова стала тема города, прошедшая че-рез все творчество поэта. Продолжая и объединяя разнород-ные традиции (Достоевского, Некрасова, Верлена, Бодлера и Верхарна), Брюсов стал, по сути, первым русским поэтом-ур-банистом XX в., отразившим обобщенный образ новейшего капиталистического города. Вначале он ищет в городских лабиринтах красоту, называет город "обдуманным чудом", любуется "буйством" людских скопищ и "священным сумра-ком" улиц. Но при всей своей урбанистической натуре Брю-сов изображал город трагическим пространством, где свершается темные и непристойные дела людей: убийства, разврат, революции и т. д. Стихи Брюсова перекликались со стихами сверхурбаниста В. Маяковского. Брюсов писал: Ах, не так ли Египты, Ассирии, Римы, Франции, всяческий бред, — Те империей, те утлее, сирее, — Все в былом, в запруду, в запрет. Так в великом крушенъи (давно ль оно?)... Брюсов пытается предрекать падение и разрушение горо-дов как порочного пространства, но у него это получается хуже, чем у Маяковского или, например, Блока. Протест против бездушия городской цивилизации приводил Брюсова к раздумья городской цивилизации приводил Брюсова к раздумьям о природе, оздоравливающих начал которой поэт не признавал в своем раннем творчестве. Теперь он ищет в природе утраченную современным человеком цельность и гармоничность бытия. Но следует отметить, что его "природные" стихи значительно уступают его урбанистической лирике. С большой художественной силой миру растворенной в городе пошлости противостоит у Брюсова поэзия любви. Стихи о любви сгруппированы, как и стихи на другие темы, в особые смысловые циклы — "Еще сказка", "Баллады", "Элегии", "Эрот, непобедимый в битве", "Мертвые напевы" и др. Но мы не найдем в стихотворениях этих циклов напевности, душевного трепета, легкости. У Брюсова любовь — всепоглощающая, возведенная до трагедии, "предельная", "героическая страсть". За Брюсовым, как известно, всю жизнь влачился темный хвост различных сплетен и слухов. Он появлялся в самых шумных ресторанах, имел романы с известными дамами. Во времена новых революционных преобразований в городе наступила довольно неуютная и тревожная жизнь, нищета была всеобщей. Но Брюсов относился к этому с присущим ему сарказмом. Недаром в свое время было написано: Прекрасен в мощи грозной власти Восточный царь Ассаргадон, И океан народной страсти, В щепы дробящий утлый челн. В поэзии Брюсова город неотделим от его личности, и в трагедийности города прежде всего чувствуется трагедия самого автора, для которого нередко трагедии превращаются в фарс: Вновь я хочу все изведать, что было, Ужас и скорбь, и любовь!.. Мне кажется, что отобразить трагедийный мир современного города Брюсову удалось более полно в его знаменитом цикле стихотворений "В стенах": Словно нездешние тени, Стены меня обступили. Думы былых поколений! В городе я как в могиле. Здания — хищные звери С сотней несытых утроб! Страшны закрытые двери: Каждая комната — гроб! Или еще: Мы дышим комнатною пылью, Живем среди картин и книг... Поэт с живой страстью откликался на все важней-шие события современности. В начале века русско-японская война и революция 1905 года становятся темами его творчества, во многом определяют его взгляд на жизнь и искусство. В те годы поэт заявлял о своем презрении к буржуазному обществу, но и к социал-демократии проявлял недоверие, считая, что она посягает на творческую свободу художника. Однако в революции Брюсов видел не только стихию разрушения, он воспевал счастливое будущее "нового мира" как торжество демократии, "свободы, братства, равенства" ("К счастливым", 1904—1905), славил певцов борьбы: Поэт — всегда с людьми, когда шумит гроза, И песня с бурей — вечно сестры... Стихи Брюсова о первой русской революции, наряду со стихами Блока, являются вершинными произведениями, на- писанными на эту тему поэтами начала века. А вот в годы реакции поэзия Брюсова уже не поднимается до высокого жизнеутверждающего пафоса. Перепеваются старые мотивы, усиливается тема усталости и одино-чества: Холод, тело тайно сковывающий, Холод, душу очаровывающий... Все во мне — лишь смерть и тишина, Целый мир — лишь твердь и в ней луна.