Анализируя образы героев поэмы, прежде всего необходимо помнить, что все они обусловлены социально. В работе "Реализм Гоголя" Г.А. Гуковский отмечает, что в центре 1-го тома - "типические черты социальных групп и лиц как их представителей". Действительно, стремление Гоголя отразить в поэме всю Русь: "в полный обхват ее обнять", предполагает, что герои должны быть не только индивидуализированы, но и социально типизированы.
Наиболее важен, сложен и интересен в этом плане образ Манилова. Каков его социальный статус?
Как мы помним, именно к нему первому приезжает Чичиков. В России существовал строгий этикет визитов, предписывающий первыми посещать наиболее значительных лиц. А требованиями этикета Чичиков уж никак не пренебрегал. Таким образом, уже одно то, что Чичиков поехал прежде всего к Манилову, указывает на его достаточно высокое положение в губернской иерархии.
В замечательной статье "Социальные корни типа Манилова" Дмитрий Сергеевич Лихачев дает полный анализ проблемы. Принадлежность Манилова к губернским верхам определяет не только визит Чичикова. И образ жизни, и разговоры, и мечты Манилова соответствуют его социальному статусу. Лихачев проводит параллель даже с самим императором Николаем I. Помните мечту Манилова "построить огромный дом с таким высоким бельведером, что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе, и рассуждать о каких-либо приятных предметах"? Так вот, государь Николай повелел построить в старом Петергофе "бельведер для чаепития с видом на Петербург". Совпадает все, вплоть до цели. Зачем возводить такой высокий дом, что из него другой город видно? - А чтобы там чай пить! Ну не Манилов ли?
Любовь Манилова к публичному изъявлению чувств (сцена его встречи с Чичиковым в городе и столь крепкие поцелуи, что у обоих потом ломило зубы) так же свойственна была императору Николаю. Газеты с восторгом описывали его свидание с братом, великим князем Константином, которое "было очень трогательно.
Вообще, любовь Манилова к внешнему антуражу ("храм уединенных размышлений" среди хозяйства, шедшего "как-то само собою") как нельзя более соответствует всей николаевской "империи фасада".
Своеобразным венцом любви императора к показухе стало приводимое Лихачевым описание Бородинского сражения, произошедшего отнюдь не в 1812 году, но в 1839, 10 сентября: Николай решил воспроизвести его! Вот описание этого события, сделанное очевидцем, немецким путешественником Гагерном: "10 сентября. Сегодня великий день, в который еще раз произошла Бородинская битва. Впрочем, представляла ее одна русская армия, неприятель только предполагался. Был составлен план... Командовал фельдмаршал Паскевич, пока это было только возможно, и сначала довольно верно воспроизводил сражение, но по происшествии нескольких часов, то есть около полудня, сам император взял фактически команду в свои руки и исправлял ошибки, якобы сделанные некогда..." По поводу этих императорских забав маркиз де Кюстин замечал: "Ребячество в грандиозных размерах - вещь ужасная!"
Но все это ни в коей мере не позволяет сделать вывод, что Манилов - карикатура на Николая I. Во-первых, Гоголь далек от мысли дискредитировать царскую власть как таковую - по убеждениям он отнюдь не революционер. Во-вторых, и это главное, карикатура на определенное лицо снижает уровень произведения, низводит художественное творчество до публицистики. Гоголь пишет о явлении маниловщины, характеризующем чиновничество и помещичий слой России. Черты маниловщины свойственны не только Николаю. В не меньшей степени они свойственны, скажем, Бенкендорфу (шефу тайной полиции). Д.С. Лихачев приводит воспоминания М.А.
Этот анекдотический случай более чем соответствует характеру Манилова, любившего слушать красивые речи, в смысл которых он не вникал: "...Манилов, обвороженный фразою, от удовольствия только потряхивал головой..."
И, наконец, великолепно характеризуют распространение маниловщины в "верхах" рассуждения А.Ф. Тютчевой. В книге "При дворе двух императоров" она говорит о великих мира сего: "...если они редко совершают великие дела, зато превращают житейские мелочи в очень важные дела". Вот она - суть "империи фасада"! Ни великих, ни малых дел от Манилова и ему подобных ждать нельзя, но какая значительность придана его жизни! Какие размышления и мечты увлекают его! И то, что комично на низших ступенях общественной лестницы, становится страшным, ведет ко всеобщей катастрофе, когда явлено на высшем уровне власти. Ведь и в самой поэме, отмечает Д.С. Лихачев, маниловщина свойственна не одному Манилову. Вспомним губернатора, который "был большой добряк и даже сам вышивал иногда по тюлю".
"...Маниловщина больше самого Манилова, - заключает свое исследование Лихачев. - Маниловщина, если ее рассматривать не только как общечеловеческое явление, а как явление определенной эпохи и определенной среды, была в высшей степени свойственна высшему чиновничье-бюрократическому строю России. Провинциальный помещик Манилов подражал "первому помещику России" - Николаю I и его окружению. Гоголь изобразил маниловщину верхов через ее отражение в провинциальной среде. Маниловщина Николая I и его окружения предстала перед читателем окарикатуренной не столько Гоголем, сколько самой провинциальной жизнью".
Все это в Манилове аффектировано, гипертрофировано. Глаза его, "сладкие, как сахар", ничего не выражают. И эта сладость облика привносит ощущение неестественности каждого движения и слова героя: вот на лице его появляется уже "выражение не только сладкое, но даже приторное, подобное той микстуре, которую ловкий светский доктор засластил немилосердно, воображая ею обрадовать пациента". Что за "микстуру" засластила приторность Манилова? - Пустоту, никчемность его, бездушие при бесконечных рассуждениях о счастии дружбы и "именинах сердца".