Италия... О Италия! Как бы стремительно ни бежало время, Италия никогда не состарится. Древность этой страны лишь передает неповторимый аромат ее юности. Очарование вечной молодости создается природой, морем, веселыми людьми... Но постоянно современные реалии перекрывают дыхание Истории. Современность, Античность, Возрождение, Средневековье причудливо переплелись в образе Италии, сделав ее Олимпом поэтов, художников, скульпторов всех времен, их Музой, вдохновительницей.
И неудивительно, что два таких разных русских поэта, как Н. С. Гумилев и А. А. Блок, в своем творчестве обращались прямо или косвенно к образу Италии. У Блока путешествие туда вылилось в цикл “Итальянские стихи”; у Гумилева итальянские мотивы прослеживаются во многих стихах, большая часть из которых вошла в сборник “Колчан”.
Путешествие обоих поэтов по Средиземноморью совершалось примерно в одно время: Блок — 1909 год, Гумилев — 1912 год. То есть они смотрели на одну и ту же Италию, но видели ее по-разному...
Взгляд символиста Блока и акмеиста Гумилева... Что роднит и что отличает их?
Итак, скажи мне, как ты относишься к Италии, — и я скажу, кто ты.
Для Гумилева важна сама идея путешествия, странствия — он даже берет эпиграфом к одному из своих ранних стихотворений слова Андре Жида: “Я стал кочевником, чтобы сладострастно прикасаться ко всему, что кочует”. И кредо странствующего поэта дано в стихотворении-напутствии “Отъезжающему” (конечно же в Италию!):

Что до природы мне, до древности,
Когда я полон жгучей ревности,
Ведь ты во всем ее убранстве
Увидел Музу Дальних Странствий.

Влечение к экзотике делает Италию для Гумилева очередным объектом поклонения. В некоторой степени для него важна не эта конкретная страна, а ее Идея — отдаленность, экзотичность, загадочность.
Для Блока же (не фанатика Музы Дальних Странствий) на первом месте стоят, как ни странно, колоритные, но сиюминутные образы-символы Италии: ирисы Флоренции, “голубая даль от Умбрских гор”, девушка из 8ро1е1о, поруганная Мадонна...
Гумилев, размышляя об Италии, идет от общего к частному — от идеи Красоты к образам ее воплощения в жизни. Блок же действует от частного к общему — его единичные образы несут огромную смысловую нагрузку, за отдельными символами кроются пространные рассказы, размышления.
По своей натуре Гумилев — космополит, гражданин всех стран и времен. Характерно, что в его “итальянских” стихах нет прямого упоминания о России. Но странно было бы думать, что на чужой стороне поэт отрекается от родины. В стихотворении “Основатели” звучат такие строки:

Ромул и Рем взошли на гору,
Холм перед ними был дик и нем.
Ромул сказал: “Здесь будет город”.
“Город, как солнце”, — ответил Рем.

Четко прослеживаются мотивы вступления к “Медному всаднику” А. С. Пушкина: “Пред ним широко Река неслася; бедный челн...” и т. д., “Здесь будет город заложен Назло надменному соседу...”! Гумилев следует концепции: “Москва — третий Рим”, в характерной для себя символистической манере славя Россию.
К тому же в сборнике “Колчан” стихотворения о “Волшебнице суровой”, “таинственной Руси” перемежаются с “итальянскими стихами”, то есть не все у Гумилева може в сборнике “Колчан” стихотворения о “Волшебнице суровой”, “таинственной Руси” перемежаются с “итальянскими стихами”, то есть не все у Гумилева можно понять в открытом декламаторском тексте. Его стихотворения тоже порой имеют символический подтекст — и поэт глубоко патриотичен.
У Блока ностальгическая нота звучит очень четко; он постоянно сравнивает Россию с “чужой” Италией (и не в пользу последней). Даже в Madonne da Sattiganio поэт акцентирует именно русские черты: “Страстно твердить твое имя, Мария, Здесь, на чужой стороне...”
В образах стихотворения “Искусство — ноша на плечах” отразился следующий эпизод из жизни Блока: в итальянском городке Фолиньо поэт увидел французский кинофильм, который за год до того видел в Петербурге. И вот как это воспринимается им:

А через год — в чужой стране
Усталость, город неизвестный,
Толпа, — и вновь на полотне
Черты француженки прелестной!..

Для обоих поэтов Италия — сказка. Но для Гумилева таинственная, волшебная феерия:

Верно, скрывают колдуний
Завесы черных гондол...

Может быть, это лишь шутка,
Скал и воды колдовство, Марево?
Путнику жутко,
Вдруг... никого, ничего?
(“Венеция”)

Блоку Италия представляется скорее тяжелым сном, черным рассказом, полуреальностью:

В черное небо Италии
Черной душою гляжусь, —

или:

Очнусь ли я в другой отчизне,
Не в этой призрачной стране
И памятью об этой жизни
Вздохну ль когда-нибудь во сне?
(“Венеция”)

Если у Гумилева гондолы, непременный атрибут Венеции, “скрывают колдуний”, то Блок видит “гондол безмолвные гробы”. Два этих образа как нельзя точнее отражают отношение авторов к Италии в целом.
В поэзии Гумилева как бы стираются исторические границы — в этом характерном для Италии “сцеплении времен”:

Все проходит как тень, но время
Остается, как прежде, летящим,
И былое, темное бремя
Продолжает жить в настоящем.
(“Пиза”)

Неаполь “полон античной грязью”, в Генуе моряки “ведут между собою вековые разговоры”, а сама Италия — это страна, “где тихи гробы мертвецов. Но где жива их воля, власть и сила”. И поэт восхищается этим! В его стихотворениях реальные герои кажутся сошедшими с полотен эпохи Возрождения и оживают исторические персонажи.
Но если у Гумилева прошлое и настоящее гармонично сосуществует, то по Блоку этой гармонии нет места в порочной стране: “Военной брани и обиды забыт и стерт кровавый след... Дома и люди — все до гроба”. Поэт не может простить Италии вырождения ее своеобразной древней цивилизации, засилья современности: “Всеевропейской желтой пыли Ты предала сама себя!” Даже Мадонна обесчещена современностью — и стихотворение “Глаза, опущенные скромно...” несет в себе мотивы будущего рассказа американского фантаста Рея Брэдбери “Улыбка” о самоуничтожении цивилизации, слишком далеко шагнувшей в своем развитии.
Для обоих поэтов характерно обращение к образам простых людей, ведь итальянцы — колоритнейшая нация, их песни и танцы считаются одними из самых зажигательных; ласковое солнце и теплое море сделали их веселыми и страстными.