Известно, как долго не хотел Александр Блок вводить в финал своей поэмы "Двенадцать" образ Иисуса Христа, но в итоге признал: все-таки это он, Христос. Сейчас, на исходе столетия это признание выглядит поистине пророческим. "Иисус Христос - литературный персонаж нашего времени! - констатирует С. Семенова в статье, посвященной советскому роману. Добавим несомненное: персонаж значительный, яркий, концептуально насыщенный. Он появился на страницах лучших произведений нашей прозы - "Мастера и Маргариты" М. Булгакова, "Плахи" Ч. Айтматова, "Факультета ненужных вещей" Ю. Домбровского, "Доктора Живаго" Б. Пастернака и др. Появился, несмотря на то, что атеистическая наука соглашалась видеть в нем только факт культуры прошлого. Литература еще раз замечательно подтвердила вечность "образа образов" в мировой художественной культуре - образа Иисуса Христа.
Конечно, Иисус Христос - уникальное явление в истории культуры. Вспомним, что с его именем связано возникновение мировой религии, во многом определившей ход истории, и крупнейших церковных движений. Воплощенный в нем идеал всегда был центром важнейших этических движений. Он не утрачивает своего значения в художественных поисках человечества.
Много написано о том, как богата и разнообразна история литературных воплощений Иисуса Христа. "Евангельские" эпизоды в книге Ч. Айтматова, мягко говоря, изумили читателей. Обращение к сцене диалога Христа и Понтия Пилата после того, как эту сцену уже дал М. Булгаков в любимом всеми "Мастере...", многими расценивалось как кощунственная бестактность. К тому же, раньше он всегда был вдохновляем национальной художественной традицией, достаточно далекой от образов христианской культуры. А Христос в "Плахе", с одной стороны, так не похож на полюбившихся нам прежних, национально колоритных айтматовских героев. А с другой -- обличительные монологи этого Христа настолько далеки от какой бы то ни было стилизации "под евангельского" Иисуса, что трудно удержаться от упрека писателю в том, что он взялся за материал незнакомый и чужой для себя. Но не будем здесь обвинять автора - художественный поиск писателя, тем более такого писателя, уже явление культуры. И "Плаха" - явление.
Тема Христа возникает в "Плахе" в связи с линией Авдия Каллистратова. "В неистовом поиске истины" Авдий не стал молить своих мучителей о пощаде и оказался сброшенным с поезда. Случившееся с ним сравнивается с тем, что произошло когда-то с Христом: "Ведь был уже однажды в истории случай - тоже чудак один галилейский возомнил о себе настолько, что не поступился парой фраз и лишился жизни... А люди, хотя с тех пор прошла уже одна тысяча девятьсот пятьдесят лет, все не могут опомниться... И всякий раз им кажется, что случилось это буквально вчера... И всякое поколение... заново спохватывается и заявляет, что будь они в тот день, в тот час на Лысой Горе, они ни в коем случае не допустили бы расправы над тем галилеянином".
Об Иисусе Христе сказано пока, как видим, коротко, пунктирно. Даже имя его не называется, но по упоминанию Галилеи, Лысой Горы, указанию на время происшедшего ясно, о ком идет речь. Ч. Айтматов предполагает достаточно знающего читателя, рассчитывает на его художественную эрудицию и творческую способность дорисовать намеченное писателем. Подчеркнем это обстоятельство: тема Христа начинается в романе таким образом, что у читателя обязательно возникнут собственные образные ассоциации.
Подобное возрастание творческой роли читателя, слушателя, зрителя В. С. Библер рассматривает как художественный феномен культуры XX в.: "...зритель по-своему -- вместе с художником... должен формировать, доводить, завершать полотно, гранит, ритм, партитуру до целостного навечного свершения. Такой "дополнительный" читатель или зритель проектируется автором, художественно изобретается..."
Наличие такого "художественно изобретенного" читателя избавляет автора от необходимости непременной художественной стилизации. "Это никак не стилизация, -- продолжает В.С.Библер, - но именно столкновение разных способов видеть и понимать мир".
Евангельский эпизод вводится в роман вовсе не как фон для истории Авдия Каллистратова. Его история достаточно конкретна, а случай с "чудаком галилейским", хотя о нем и сказано, что в истории он был однажды, перерастает рамки единичности. Он бесконечно повторяется в нескончаемых воспоминаниях: "А люди все обсуждают, все спорят, все сокрушаются, как и что тогда получилось и как могло такое произойти". Он поднимается до уровня вечной памяти: "...все забудется в веках, но только не этот день".
Евангельский эпизод становится таким образом не просто фактом прошлого в едином временном ряду, он разворачивается как особое измерение конкретного в его соотношении с вечным, а айтматовский Христос является носителем идей, воплощающих эту особую меру. Поэтому на вопрос Понтия Пилата, есть ли для людей Бог выше ныне живущего кесаря, он отвечает: "Есть, правитель римский, если избрать другое измерение бытия".
Сложный, многомерный мир воссоздан в "Плахе". Художественное пространство романа тоже, с одной стороны, конкретно, как место совершения конкретных событий, а с другой -- соотнесено с другим, высшим пространством: "Солнце и степь -- величины вечные: по солнцу измеряется степь, настолько оно велико, освещаемое солнцем пространство".
Сложна и образная ткань романа. Пласт вечного, высшего намечен в книге не только христианскими мотивами: образы солнца и степи как вечных величин органично едины с образом из другой художественной системы -- образом синеглазой волчицы Акбары.
Хотя образы Иисуса Христа и волчицы Акбары восходят к совершенно различным и даже разнородным мифологическим и религиозным традициям, в романе Ч. Айтматова они оказываются вплетенными в единую поэтическую ткань. Вспомним, что во внешнем облике каждого из этих персонажей подчеркнута одна и та же деталь -- прозрачно-синие глаза.