Я знаю, ваш путь неподделен...
Б. Пастернак
До края полное сердце
вылью
В исповеди...
В. Маяковский
Поэт обычно похож на свои стихи. Не менее справедлива и “обратная” формула: в созданиях поэта отчётливо проступают его личностные черты. Не только духовный его облик, но и внешность, манеры, привычки, голос, имя непременно “отзываются” в строчках стихов, удостоверяя их подлинность и неповторимость. Владимир Маяковский... Разве в “лесенках” строк поэта с их глубокой и всегда неожиданной рифмой, смысловыми и эмоциональными контрастами, густой метафористикой, тягой к гиперболам не явлено со всей узнаваемостью то, что многократно засвидетельствовано и мемуарами, и фотографиями, и анкетами (по учётной карточке Московской охранки, заполненной при первом аресте Маяковского весной 1908 года, видно, например, что рост 14-летнего(!) арестанта - 185 сантиметров)? И фамилия у этого крупного, с мощными лёгкими и широким шагом, человека такова, что кажется чуть ли не намеренно - как, положим, у Светлова или Багрицкого - придуманной для его стихов. Разве из-под пера Александра Блока или Сергея Есенина могли выйти обращения и признания, естественнейшие для того, кого звали Владимиром Маяковским: “Мир огромив мощью голоса, иду - красивый, двадцатидвухлетний” или “Эй, вы! Небо! Снимите шляпу! Я иду!” Он идёт, “красивый, двадцатидвухлетний”, пристально вглядываясь в окружающее и в собственные переживания, чувствуя свой ум, силы, талант, стремясь, как свойственно любому человеку, оценить мир, найти своё место в нём, “выбросить старьё на свалку истории”, сказать своё слово, новое по содержанию и форме. Ранняя поэзия Маяковского поражает нас, читателей, многообразием жанровых образований. Это и оригинальные зарисовки городского пейзажа (“Ночь”, “Утро”, “Порт”, “Вывескам” и другие), и стихотворные монологи, прямо обращённые к слушателю (“Нате!”, “Вам!”, “Послушайте!”), и сатирические “гимны” (“Гимн судье”, “Гимн критику”, “Гимн обеду”), и “самопортреты”, выдержанные в эксцентрическом или лирико-ироническом стиле (“Ничего не понимают”, “Вот так я сделался собакой”, “Надоело”, “Никчемное самоутешение”), и романтическая внефабульная поэма с лирической структурной основой (“Облако в штанах”, “Флейта-позвоночник”, “Человек”). Весь мир для Маяковского - живой организм, который любит, ненавидит, страдает. В стихах поэта он очеловечен. Вчитаемся в строки стихотворения “Порт”:
Простыни вод под брюхом были.
Их рвал на волны белый зуб.
Был вой трубы - как будто лили
любовь и похоть медью труб.
Стихотворение поражает соединением традиционно несоединимых образных рядов, что производит оглушающее впечатление. Эти строки могут нравиться или нет, равнодушными они нет, равнодушными они не оставляют. Чтобы представить себе мироощущение молодого Маяковского, его “взаимоотношения” с планетой Земля, прочитаем стихотворения “Я” и “От усталости”. И сразу увидим, что поэт называет луну “моя любовница рыжеволосая”, страдает от неприкаянности своих песен, обращаясь к луне со словами:
В бульварах я тону, тоской песков овеян:
ведь это ж дочь твоя-
моя песня
в чулке ажурном
у кофеен!
Ничего нового, по существу, поэт не говорит: всех поэтов беспокоит судьба собственных творений. Но какова форма! В её оригинальности и смелости Маяковскому не откажешь! Внимание к форме, поиск её новизны - основное в футуризме. Отсюда - ломка привычных для нашего уха стихотворных размеров, новое графическое оформление, новые ассоциативные ряды:
Земля!
Дай исцелую твою лысеющую голову
лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот... Необычные сравнения:
Квакая, скачет по полю
канава, зелёная сыщица,
нас заневолить
верёвками грязных дорог.
Вообще, природа сама по себе не объект изображения для Маяковского. Вспомним из его автобиографии: “Перевал. Ночь... В расступившемся тумане под ногами - ярче неба. Это электричество. После электричества совершенно бросил интересоваться природой. Неусовершенствованная вещь”. Как не вспомнить тургеневского Базарова с его знаменитым: “Природа - не храм, а мастерская, и человек в ней - работник”! Маяковский - урбанист (певец города со всеми его красотами и уродствами). Посмотрим на самые первые стихи о городе - “Ночь” и “Утро”. День, “багровый и белый, отброшен и скомкан”, вечера зелёный сумрак собрал причитающуюся ему “горсть дукатов”, “а чёрным ладоням сбежавшихся окон раздали горящие жёлтые карты”, “синие тоги” набросилась ночь на городские площади и бульвары, на здания в браслетах огней. По ночным улицам “толпа - пёстрошерстая быстрая кошка - плыла, изгибаясь, дверями влекома” в поисках развлечений и удовольствий. Это описание города в стихотворении “Ночь” не может вызвать у нас ассоциаций: наши города уже вечером пустынны, страшны, угрюмы, но ведь Маяковский описывает город 1912 года, не тронутый ни войной, ни революцией. Но позади ночь развлечений, “угрюмый дождь скосил глаза”, гибнут фонари, “цари в короне газа”, и то, что было красиво ночью, - почти безобразно при утреннем свете, который “для глаза сделал больней враждующий букет бульварных проституток”. И вот восток бросает в одну пылающую чашу всё, что осталось от ночного пира (стихотворение “Утро”). Часто современность в стихах Маяковского предстаёт в мрачных, окрашенных трагическим колоритом картинах (“Из улицы в улицу”, “Адище города”, “Послушайте!”). Жизнеутверждающая тональность городских пейзажей в самых ранних стихотворениях Маяковского сменяется тревожной нотой насилия над телом и душой человека, даже над творением его рук:
Лифт души расстегнули.
Тело жгут руки.